July 12th, 2006

(no subject)

Я слышу: это свет Малой Азии, свет Палестины, Персии, Египта, и я постигаю то единство истории, что уже тысячелетия определяет нашу внутреннюю судьбу. Троя – десять тысяч Ксенофонта – Клеопатра – и византийская Феодора – все эти приключения становятся понятны в тысячелетиях и едины, как части одной мелодии. Хитрость Одиссея, ирония Платона, дерзость Аристофана: во всем этом есть некое удивительное тождество, и формула этого тождества – свет.
Что живет в этом свете, живет по-настоящему: без надежды, без томления, без величавости – оно живет. "Жить в свете" – вот что это такое. Выпасть из этого света, стать тенью – это было ужасно, и этому не было никакого утешения. "Лучше рабом наверху, чем Ахиллом здесь" – кто не видел этого света, не поймет таких слов… Я вижу с холма где-то там, на склоне пару коз. Как они карабкаются, как поднимают голову – все это реально и одновременно словно нарисовано самым одухотворенным художником. К животному в этих созданиях примешивается нечто божественное, из воздуха: этот свет – непрестанное бракосочетание духа с миром. Крутая вершина, пара пиний – маленькое пшеничное поле – дерево, чьи старые корни обвивают растрескавшуюся скалу, – цистерна, вечнозеленый куст, цветок: у каждого по отдельности нет никакого стремления слиться с целым, оно живет для себя, но в этом свете бытие-для-себя не равнозначно одиночеству. Здесь или нигде мог родиться индивидуум – но родиться к некой божественной и блаженной судьбе. В этом воздухе ты удивительно обособлен – но не одинок, так же, как не одинок был один из богов, когда возникал здесь и там или мчался по воздуху. Здесь все существа – боги. Эта пиния, прекрасная, как колонна Фидия, она – богиня. Эти весенние цветы, струящие вниз запах и блеск горного луга – о них сказано, и сказано справедливо: они стоят здесь как маленькие боги.

Collapse )

(no subject)

Здесь человек родился таким, как мы его понимаем: ибо здесь родилась мера. Соразмерность остатков храма, трех колонн с обломками карниза, одинокому дубу, стремящему рядом к небу свою густую крону, – это так прекрасно, что, кажется, глубочайшие музыкальные гармонии почти разрывают душу; само небо, вышина кажущегося твердым небосвода, вовлечено неким образом в этот божественное исчисление; появится человек между колоннами – крестьянин, ищущий там немного тени, чтобы вкусить с ладони свой обед, пастух со своей собакой, тогда эта божественность становится столь совершенной, что наше сердце вырывается из груди. Ничто из того, что мы знаем об их культовых действах, не влияет непосредственно на наше воображение; их церемонии, насколько нам их раскрывает археология, нам так же не приносит радости, как вид танцующего – тому, кто не слышит музыки. Ничто из их мистерий для нас так не ощутимо, как эта одна: соотношение человеческого тела с каменным зданием святилища.
Взгляд, брошенный с Акрокоринфа, охватывает два моря со множеством островов, снежную вершину Парнаса, горы Ахайи: из этого всего свет создает нечто – порядок, дарующий счастье нашему сердцу; у нас нет для этого слова лучше чем музыка – но это больше чем музыка. Какой урок дает свет мыслящему наблюдателю! Никакого преувеличения, никакого смешения – смотри на все по отдельности, но смотри на это в его первозданной чистоте. Не обособляй, не притягивай одного к другому: все обособленно, все сопряжено; оставайся спокоен: дыши, наслаждайся и будь.
Нет ничего сложнее в этом пейзаже, чем угадать, близко ли фигура или далеко. Свет выявляет ее и одновременно одухотворяет, делает дуновением. Но сила одного жеста велика и на расстоянии ста пятидесяти шагов; взмах руки агогиата вызывает глубокой расселины скал пастуха с его мехом для воды. Сладостно думать о том, как в этом свете капитаны кораблей в битве при Саламине со своих пестрых деревянных помостов отдавали приказы, которые в реве и грохоте битвы не заставил бы расслышать ни один человеческий голос, и как греческие глаза в этой атмосфере вибрирующего серебра, ища протертую руку Фемистокла, решили ближе к вечеру судьбу мира.


Collapse )