ampelios (ampelios) wrote,
ampelios
ampelios

Categories:

Жак Эрс «Папский двор времен Борджиа и Медичи»

Друзья, я написал предисловие к этой книге, которая выйдет в серии "Повседневная жизнь Молодой гвардии". По сути это мое отношение к ренессансу. Если кто-то прокомментирует, особенно историки искусства, буду очень признателен

Бывают эпохи, чье историческое значение несопоставимо со скромностью их быта. Жизнь воинов Александра и легионеров Цезаря – ничто по сравнению с грандиозностью их завоеваний. Впрочем, вскоре роскошь захваченных земель, разлагая непритязательных в быту победителей, порождает обратную картину. Оргии римского императора Гелиогабала затмевают его политические деяния, если таковые были. Затмевают в глазах и современников-писателей, и потомков-читателей.
Однако и в одном, и в другом случае быт и политическая история эпохи, несомненно, взаимосвязаны. Просто эта неразрывная связь не всегда проявляется достаточно ярко – так ярко, как в эпоху, которой посвящена настоящая книга. Да и здесь, на первый взгляд, роскошь и художественно-интеллектуальная жизнь папского двора затмевают вроде бы более скромные политические свершения понтификов. Несомненно, имена Рафаэля, Браманте, Валлы больше знакомы нам, чем названия маленьких городов в Северной Италии, за которые папы так отчаянно боролись. Между тем, конец XV-начало XVI вв. – знаковая эпоха для Церкви в Европе, время возрождения папства и консолидации католицизма, в том числе и накануне Реформации. Ренессанс папства идет рука об руку с Ренессансом в искусстве – путем возрождения «древнего величия».

Кинга известного французского историка средневекового урбанизма Жака Эрса именно об этом. В ней больше кулисы чем сцены – но в этом и вся прелесть такого рода этюдов. В кулисах, точнее, в развалинах античного Рима разыгрывается комедия и драма Возрождения.
Нет в истории, пожалуй, двух других более связанных между собой понятий, чем папа и Рим. И понять это трудно, не побывав в Риме. На расстоянии невозможно оценить ни размеры Рима античного, ни масштабы его освоения в Средние века и Новое время. Жители Рима после конца античности были чем-то похожи на героев рассказа Киплинга, не способных выбраться из своего песчаного кратера. Колизей использовался наполовину как комнаты под наем, наполовину как каменоломня. Собственно говоря, каменоломней был весь город: из древнего Рима добывали не только травертин и мрамор – из его недр извлекали колонны и статуи. Величественные развалины Рима – не столько плод безжалостного времени, сколько труд рук его жителей. И папы лишь одни из них: одной рукой они подписывали указы, запрещавшие разграбление древних памятников, а другой – транспортировали их в Ватикан.
Такое «культурное разграбление» происходил и в Средневековье, и позже. Но если вначале это был чистый утилитаризм, то в эпоху Ренессанса к нему добавилось восхищение перед красотой древности. Ради обломков статуй папы и князья готовы были пожертвовать целыми городами. Не удивительно, что обретение античных шедевров рассматривалось как настоящее чудо – так снова увидела свет статуя Лаокоона с сыновьями. Блистательные осколки античности были не только мертвым антуражем нового Рима, весь воздух города и, прежде всего, папского двора был пропитан преклонением перед ними, отодвигавшим на задний план реликвии христианские. Поэты, художники, композиторы, писатели, ваятели, архитекторы соревновались в воспевании древности – воспевании на фоне гибели настоящих античных памятников.
Парадоксально, но архитектурные начинания пап, прорезавших и прореживавших затхлый мир городских переулков, только способствовали окончательной гибели древностей. Лучше всего сохранившиеся на настоящий день древнеримские здания – те, что были превращены еще в средневековье в храмы (как Пантеон, ставший церковью Санта-Мария ад мартирес) или дворцы-крепости знати. Римские нобили, встраивали свои замки в античные здания, в театр Марцелла, например. Масштабы их владений тоже трудно оценить, не побывав в Риме. Помню, как однажды ворота Палаццо Колонна, где мне довелось квартировать, оказались закрыты из-за демонстрации. Мне пришлось отправиться, согласно объявления, к задним воротам, мимо церкви Санти-Апостоли, встроенной во дворец, по переулкам к пьяцца Пилотта, напротив Академия Григориана. И только там я понял, что дворец Колонна – это огромный квартал в самом сердце старого города, рядом с Капитолием и форумами. А внутри Палаццо отдельный мир со своими улочками, переходами, закоулками, дворами, в самом большом из которых стоит колонна – символ рода. Знаменитого рода Колонна, который с 1000 года не менял места своего пребывания.
Нам, привыкшим к миру городов с блестящими фасадами, за своим динамизмом прячущим пустоту, странным кажется, как можно обитать в столице христианской ойкумены среди руин. На самом деле, такое сосуществование жизни и смерти – норма для Средневековья, наше же отношение к этой ситуации уходит корнями именно в Ренессанс. С одной стороны, это преклонение перед красотой и величием древности, с другой, стремление избежать всех уродливых, на наш взгляд, форм ее существования в настоящем. Внутри римского здания Арльского амфитеатра на юге Франции в Средние века разместился целый город – феномен, нормальный для человека средневекового, вызывает протест у человека Возрождения: он предпочтет разрушить все, чтобы изъять оттуда обломки прекрасного. Это двойственное отношение к древности – плод цельности ренессансного самосознания, ощущающего свою силу преобразовать Рим и мир.

Риму и миру, urbi et orbi, адресована деятельность пап-реформаторов. Риму и миру, потому что Рим – это не только город, пусть и Вечный, но и символ. Для одних точка притяжения, центр христианского мира, место паломничества ad limina apostolorum, «к порогам апостолов». Для других Вавилонская блудница, город развратников и грабителей, где симония и содомия Борджиа скрыты за кулисами невыносимо вызывающе скучных пасторальных представлений.
Символичность Рима и лежала в основе архитектурных проектов папства. Рим, вновь обретенный понтификами после «Авиньонского пленения», должен выразить значение апостолического престола. Вершина этих замыслов, собор св. Петра, становится знаком земного могущества «раба рабов Божьих». Но и здесь кроется конфликт, столкновение двух тенденций: построить новый храм Соломона и сохранить освященную веками базилику, воздвигнутую Константином. Двойственность в отношении к древности касается не только античности, она, может быть, с еще большей остротой встает в вопросе о христианском наследии Рима. Папы до последнего стараются сберечь древний храм, окружая его кирпичные стены со всех сторон новыми художественными заплатами. Однако в конце концов побеждает идея разрушения старого и возведения нового Сан-Пьетро – значит, папы и Ренессанс уже ощущают себя в силах соперничать с древними. Побеждает именно идея, потому что и замысел, и план, и завершение собора менялись в дальнейшем ходе строительства многократно.
Новый храм должен быть совершенным во всех аспектах: символическом, литургическом, архитектурном. Вера в совершенство – пожалуй, главное credo XV века. Потом, на стыке столетий происходит надлом: для следующей эпохи маньеризма, рожденного еще прежними «титанами», Макельанджело и Рафаэлем, тяга к идеальному важна уже в меньшей мере. Эта страсть к совершенству, «телейофилия» Чинквеченто на уровне философии находит параллель в популярном неоплатонизме, мода на который одновременно и определяет вкусы эпохи, и отражает их. Присутствие при папском дворе мыслителей было не менее значительным и значимым, чем художников или поэтов.
Стремление к совершенству захватило пап: они хотели быть не только (и не столько) совершенными первосвященниками, но и совершенными князями Церкви, а точнее своего государства, доставшегося им по пресловутому «Константинову дару» – patrimonii sancti Petri. Бесконечные локальные войны, династические браки в пределах десятка семей, мелкие и большие дипломатические интриги оправдываются целью – созданием незыблемого церковного государства. В недостижимом идеале – это объединение христианской Европы, в ближайшей перспективе – контроль над Италией. Здесь, на политической сцене, папы выступают как обычные правители и tiranni Нового времени со всеми присущими им слабостями и достоинствами. Они отправляются в походы и устраивают триумфы по возвращению из них, заключают выгодные союзы и выгодно предают союзников. Папству не хватает собственных сил? Тогда приглашаются швейцарские наемники, наводящие страх на всю Европу. Их костюмы, которые легенды приписывают то Рафаэлю, то Микельанджело, до сих пор выделаются цветными пятнами на фоне классической строгости архитектуры Ватикана. Сегодня история сократила политическую власть пап до нескольких гектаров, но заключила в них все время ее существования.

Другой аспект «телейофилии» Ренессанса – желание повсеместного внедрения обретенного совершенства. Чудовищные для нас бытовые привычки Средневековья (нечистоплотность, зловоние и т.п.) искореняются пока медленно, однако внешняя форма вещей меняется стремительно. Канделябры и вилки, балдахины и музыкальные инструменты, повозки и платки – все пропитывается духом классической красоты. Отсюда рост придворного ремесла, сливающегося с искусством. Пожалуй, ни одна эпоха (кроме, разве что, французских королей XVIII в.) не уделяла такого внимания красоте каждой вещи, и уж точно ни одна не умела делать это с таким искусством. Имя ювелира Бенвенуто Челлини, который лет за сто до того так и остался бы хорошим ремесленником, прославлено не меньше имен Рафаэля и Браманте.
Но прославлено оно во многом и за счет самого Челлини, точнее, за счет его «Записок». Эта разносторонность ренессансного человека: художника, писателя, музыканта, дипломата, – еще одно дитя тяги к совершенству. Формула «все должны уметь всё» оборачивалась в Возрождении шедеврами, в отличие от новейших попыток ее применения. Эти самые «титаны Возрождения» – такие же герои книги Эрса, как здания и вещи.
Соединение совершенного человека и совершенной вещи динамично, оно порождает действо. Вся рукотворная красота ренессансного Рима призвана создавать ежедневный праздник. Нам, жителям Севера с кожей, нечувствительной, если верить Монтескье, к прекрасному, трудно понять то обилие процессий, карнавалов, триумфов, гуляний и вечеринок, которые переполняли Рим XV-XVI веков. Целые площади затягивались роскошными тканями, на главной улице Корсо устраиваются скачки, городские кварталы под пестрыми знаменами борются за заветный приз. И одновременно рядом тянутся крестные ходы с бесчисленными просьбами или благодарностями о спасении от очередной эпидемии. Красота, категорический императив эпохи, требует динамичного выражения: и вот все, от принцев до нищих, выходят на улицы Рима, древние и новые, узкие и широкие, со штандартами и хоругвями, чтобы слиться с великим городом, стать его частью и его хозяевами. Проследуем же за ними и мы с книгой Жака Эрса в руках.
Subscribe

  • Если что, я в Босре

    Римский театр

  • Если что, я в Дамаске

    Яковитский собор св. Георгия

  • Тесен мир

    Уже во второй раз за последние месяцы в ответ на звонок по телефону с Авито относительно ампирной мебели слышу: Здравствуйте, Андрей Юрьевич! В этот…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments

  • Если что, я в Босре

    Римский театр

  • Если что, я в Дамаске

    Яковитский собор св. Георгия

  • Тесен мир

    Уже во второй раз за последние месяцы в ответ на звонок по телефону с Авито относительно ампирной мебели слышу: Здравствуйте, Андрей Юрьевич! В этот…